Чудовищный мир Франца Кафки


Леонов С.Ю., Пугачева М.Е.

Kafka1.jpg„Какой чудовищный мир теснится в моей голове!

Но как мне освободиться от него и освободить его,

не разорвав. И все же лучше тысячу раз разорвать,

чем хранить или похоронить его в себе. Для того

я и живу на свете, это мне совершенно ясно.“

Ф. Кафка, дневниковая запись от 21 июня 1913 года

 

Введение

Франц Кафка (3 июля 1883 — 3 июня 1924) — выдающийся немецкоязычный писатель XX века, получивший всемирную известность благодаря своим загадочным, фантасмагорическим произведениям, в которых представлено гротескное видение мира, чьи обитатели, снедаемые чувством вины, отчужденности и тревоги, оказываются беспомощны перед лицом довлеющего над миром Закона и всемогущей, но неосязаемой власти, выходящей за пределы здравого смысла [8].

—Основная тематика произведений Кафки: безысходность, абсурд, алогизм, страх перед внешним миром и высшим судом, – тесно связана с переживаниями самого писателя и в известной мере отражает состояние его внутреннего мира, раздираемого противоречиями, страдающего от непреодолимой разделенности с миром внешним и страха перед ним.

Творчество было для Кафки единственно приемлемым способом эскапизма — возможностью вырваться из объятий пугающей действительности, физической и психической. Однако, как явствует из его дневниковых записей, попытка «вытеснения», «освобождения» от «чудовищного мира», теснящегося в голове [6], с помощью прозы, оказалась неудачной, ибо творчество, хоть и являлось в глазах Кафки оправданием его существования, но не приносило облегчения, напротив, с каждым годом его страхи, комплексы, неуверенность в себе все нарастали, укрепляя его во мнении, что «он существует как бы в иных измерениях, в иной системе понятий».  Это и «есть магистральный сюжет его жизни – стало быть, его прозы тоже» [5].

 

Прага Кафки

Прежде чем говорить непосредственно о Кафке, нельзя не отметить особую социальную и национально-политическую обстановку, царившую в Праге во время его жизни.

Кафка появился на свет в многонациональном государстве — Австро-Венгрии, империи, которая продолжала существовать вплоть до 1918 года, однако на территории Богемии (современной Чехии). На этой территории бок о бок сосуществовали три народа: чехи, немцы и евреи, — самодовлеющие и глубоко чуждые друг другу. Прага Кафки — это город перемен и конфликтов, не обойденный и антисемитскими настроениями. «Чехи и немцы живут рядом и не знают друг друга», поделив город между собой, и «даже тот, кто не принадлежал к ярым националистам, таким образом волей-неволей был заперт в одном из лагерей». И хотя «в глазах чехов евреи и немцы представляли собой почти одно и то же», на самом деле, евреи составляли отдельную группу населения. Несмотря на то, что пражские евреи были полностью ассимилированы, а в середине XIX века окончательно освободились почти от всякого внешнего проявления дискриминации, спустя полвека общественное мнение о них мало изменилось, их по-прежнему сторонились  [4].

И хотя Кафку совершенно не заботили ни политические события, ни межнациональные разногласия, ни «хронический антисемитизм», периодически выливавшийся в открытую агрессию, «едва ли можно представить себе, чтобы среда, столь сотрясаемая подобными конфликтами, расколотая надвое страстями и интересами, могла не оказать влияния на его характер и сознание». «Он чувствует себя "поставленным вне общества", отрезанным от большинства, отброшенным в замкнутый мир, в котором ему трудно дышать» [4].

 

Биографическая справка

Франц Кафка родился 3 июля 1883 года в Праге (Австро-Венгрия) первым ребенком в семье германоязычных европейских евреев среднего класса. Его отец, Герман Кафка, происходил из чешскоязычной еврейской общины в Южной Чехии, занимался оптовой торговлей галантерейными товарами, а мать, Юлия Кафка, урожденная Этл Леви, была дочерью зажиточного пивовара и, как в последствии и Франц, предпочитала немецкий язык [8].

Kafka2.jpg

У Кафки было два младших брата (Георг и Генрих, оба умерли, не прожив и двух лет) и три младших сестры: Габриэле, Валери и Оттили.

 

Основные периоды жизни:

1889-1893 — начальная школа (Deutsche Knabenschule);

1893-1901 — гимназия, по окончании — сдача экзамена на аттестат зрелости;

1901-1906 — Карлов университет (Прага), получение степени доктора права;

1906-1907 — стажировка в земельном, а затем в исправительном суде;

1908-1922 — служба чиновником в Агентстве по страхованию рабочих от несчастных  случаев.

 

Отношения в семье

Опираясь на записи самого Кафки, можно утверждать, что стержневым источником его внутриличностного конфликта явились отношения в семье, а именно отношения с главным воспитателем — отцом.

Франц Кафка четко различал в своей семье две линии: отцовскую — Кафки, наделенную «силой, здоровьем, хорошим аппетитом, сильным голосом, даром слова, самодовольством, чувством превосходства над всеми, упорством, остроумием, знанием людей и определенным благородством», и материнскую — Леви, характеризующуюся такими качествами, как упрямство, чувствительность, впечатлительность, возбудимость, чувство справедливости, беспокойство, и считал себя «Леви с определенной кафковской закваской» [7].

Сложные, натянутые, а порой вовсе ужасные отношения Франца Кафки с отцом, являющиеся важной составляющей его творчества, по собственному мнению писателя, оказали негативное влияние на становление его личности. Жестокость,  гнев, несправедливость  Германа  Кафки  вошли  в литературную историю [2]. В знаменитом «Письме отцу», которое так никогда и не было доставлено адресату, Кафка вспоминает, что отец, будучи глубоко в душе, конечно, добрым и мягким человеком, воспитывал ребенка «только в соответствии со своим собственным характером — силой, криком, вспыльчивостью», а поскольку вследствие занятости отца работой в магазине сын мог видеть его едва ли раз в день, то впечатление, производимое отцом, было тем более сильным, «что оно никогда не могло измельчиться до привычного» [7].

В глазах юного Франца отец  приобрел «ту загадочность, какой обладают все тираны, чье право основано на их личности, а не на разуме» [7].

Kafka3.jpg

Примечателен описываемый Кафкой эпизод раннего детства: «Как-то ночью я все время скулил, прося пить, наверняка не потому, что хотел пить, а, вероятно, отчасти чтобы позлить вас, а отчасти чтобы развлечься. После того как сильные угрозы не помогли, Ты вынул меня из постели, вынес на балкон и оставил там на некоторое время одного, в рубашке, перед запертой дверью. Я не хочу сказать, что это было неправильно, возможно, другим путем тогда, среди ночи, нельзя было добиться покоя, — я только хочу этим охарактеризовать Твои методы воспитания и их действие на меня. Тогда я, конечно, сразу затих, но мне был причинен глубокий вред. По своему складу я так и не смог установить взаимосвязи между совершенно понятной для меня, пусть и бессмысленной, просьбой дать попить и неописуемым ужасом, испытанным при выдворении из комнаты. Спустя годы я все еще страдал от мучительного представления, как огромный мужчина, мой отец, высшая инстанция, почти без всякой причины — ночью может подойти ко мне, вытащить из постели и вынести на балкон, — вот, значит, каким ничтожеством я был для него» [7].

Физическое и духовное превосходство отца, его безграничное доверие к собственным суждениям и неприятие чужого мнения угнетающе действовали на сына: «...я казался себе жалким, причем не только в сравнении с Тобой, но в сравнении со всем миром, ибо Ты был для меня мерой всех вещей».

Самыми действенными для Кафки «неотразимыми ораторскими средствами воспитания были: брань, угрозы, ирония, злой смех и— как ни странно— самооплакивание».

Невозможность спокойного общения, постоянный запрет отца на любое возражение, наделили Франца «запинающейся, заикающейся манерой разговаривать», а неодобрение и постоянное давление на формирующуюся психику ребенка развили в нем неуверенность в себе, склонность к колебаниям и сомнениям.

«Все мои мысли находились под Твоим тяжелым гнетом, в том числе и мысли, не совпадающие с Твоими, и в первую очередь именно они. Над всеми этими мнимо независимыми от Тебя мыслями с самого начала тяготело Твое неодобрение; выдержать его до полного и последовательного осуществления замысла было почти невозможно. … Я не мог сохранить смелость, решительность, уверенность, радость по тому или иному поводу, если Ты был против или если можно было просто предположить Твое неодобрение; а предположить его можно было по отношению, пожалуй, почти ко всему, что бы я ни делал».

«Когда я начинал делать что-то, что Тебе не нравилось, и Ты грозил мне неудачей, благоговение перед Твоим мнением было столь велико, что неудача, пусть даже впоследствии, была неизбежной. Я терял уверенность в собственных действиях. Мною овладевали колебания, сомнения. Чем старше я становился, тем больше накапливалось материала, который Ты мог предъявить мне как доказательство моей ничтожности; постепенно Ты в известном смысле действительно оказывался правым, Я опять-таки остерегаюсь утверждать, что стал таким только из-за Тебя; Ты лишь усилил то, что было во мне заложено, но усилил в большой степени, потому что власть Твоя надо мною была очень велика и всю свою власть Ты пускал в ход» [7].

Защиту от необузданного отца Кафка находил у матери — ласковой и уступчивой, но слишком сильно любившей отца и во всем ему преданной, чтобы ему противоречить. В  семействе  германизированных  Кафок естественная  нежность была  запретной,  заторможенной,  невозможной.  Кафка считал,  что мать «балует» его, покровительствует ему и старается защитить, но и на этой защите лежит отпечаток воли отца [2].

«Верно, мать была безгранично добра ко мне, но все это для меня находилось в связи с Тобой, следовательно — в недоброй связи. Мать невольно играла роль загонщика на охоте» [7], сглаживая упрямство, неприязнь и даже ненависть к отцовскому воспитанию «добротой, разумными речами», не давая ребенку вырваться из порочного круга. Если же мать «просто втайне защищала, втайне что-то давала, что-то разрешала», то Франц ощущал себя «преступником, сознающим свою вину, обманщиком, который по своему ничтожеству лишь окольными путями может добиться даже того, на что имеет право».

Все, что  касается  отца,  проклято,  добрые  чувства извращены,  все  становится подозрительным, начиная с материнской любви [2].

Таким образом, страх, неуверенность в себе, чувство вины, преследовавшие Кафку на протяжении всей жизи и во многом определившие ее, зародились в раннем детстве, в кругу семьи.

 

Жизнь и творчество

Для  Кафки  литература — это сфера реванша над отцом, куда последнему заказан доступ [2]. Но прежде всего это попытка освобождения не собственно от влияния отца, а от тягостных переживаний, «от химер, овладевших сознанием»[5].

Сочинения Кафки, как отмечал его прославленный современник Герман Гессе, «напоминают страшные сны», живописуя «с необыкновенной точностью, даже педантизмом» мир, в котором «человек и прочие твари подвластны священным, но смутным, не доступным полному пониманию законам; они ведут опасную для жизни игру», удивительные, полные глубокого смысла правила которой недоступны человеческому пониманию в полной мере. «И люди говорят здесь по какому-то трагическому недоразумению мимо друг друга, непонимание, похоже, есть основной закон их мира. В них живет смутная потребность защищенности, они безнадежно запутались в себе и рады бы повиноваться, да не знают кому. Они рады бы творить добро, но путь к нему прегражден, они слышат зов таинственного бога - и не могут найти его. Непонимание и страх образуют этот мир, богатый населяющими его существами, богатый событиями, богатый восхитительными поэтическими находками и глубоко трогающими притчами о невыразимом...» [3].

Сведения о первых двадцати годах жизни писателя весьма скудны.

По свидетельству его соучеников (в частности, Эмиля Утица), развитие Франца «было из числа наиболее незаметных и наименее ярких», «в нем не было ничего поразительного».

Примечателен и следующий отзыв о Кафке: «Мы все его любили и ценили, но никогда мы не могли быть с ним полностью откровенными, он всегда будто окружен какой-то стеклянной стеной. Со своей спокойной и любезной улыбкой он позволял миру приходить к нему, но сам был закрыт для мира» [4].

О первых годах жизни доподлинно известно лишь то, что родители Франца были слишком заняты работой в магазине, а  сверстников, с которыми он бы мог общаться, у него не было; он подолгу оставался дома, вверенный заботам прислуги, однако воспринимал свое окружение как чуждое и враждебное.

С первых минут своей жизни Кафка проходил школу одиночества.

С шести лет Франц  посещал начальную школу, куда его ежедневно сопровождала кухарка, по пути угрожая ему, что расскажет учителю обо всех глупостях, сделанных им в течение дня. И хотя на самом деле это была всего лишь безобидная шутка, призванная немного припугнуть мальчика, она производила на него сильное впечатление, с каждым днем казавшись все более правдоподобной.

«Я цеплялся за порталы лавок, за каменные рекламные тумбы на улицах, я не хотел идти, пока она меня не простит, я хватался за ее юбку (я тоже осложнял ей жизнь), но она тащила меня, заверяя, что расскажет обо всем этом учителю...» Эта безобидная история, рассказанная в последствии Кафкой с юмором, «передает страхи его детства, чувство виновности, неверия в себя среди всех строго иерархизированных сил Вселенной. Таким видит себя Кафка или, по меньшей мере, ту часть себя, о которой он решает поведать другим. Это образ себя самого, который он хочет представить: таким он был в шесть лет, таким он и остался» [4].

Вопреки советам школьного учителя, предостерегавшего родителей от подобной спешки ввиду слабости их сына, Кафка в десять лет поступил в Государственную гимназию с немецким языком обучения. Воссоздавая позже в дневниковых записях свое детство, используемое для того, чтобы открыть в самом начале первые симптомы болезни, Франц расценит слова учителя как пророческие.

В гимназии Кафка, успешно пройдя вступительное испытание, оказался одним из самых юных: большинство его соучеников было на год или два старше него.

Свои интеллектуальные способности сам Кафка оценивал весьма пессимистически, живя в постоянном страхе и будучи убежденным, что  «провалится на экзамене и не будет принят в следующий класс» или «на выпускном экзамене его полное невежество проявится на глазах у всех». Однако изученные биографами журналы свидетельствуют, что Кафка входил в число если не лучших, то «блестящих учеников», и никогда  не имел посредственных оценок по главным предметам. Тем не менее, он всюду был «одновременно послушным и неуверенным в себе, покорным и несчастным, дрожащим как перед будущим, так и перед настоящим» [4].

«С тех пор как я помню себя, у меня было столько глубочайших забот, чтобы утвердить свое духовное «я», что все остальное было мне безразлично. Гимназисты-евреи у нас вообще со странностями, даже самыми невероятными, но я никогда не встречал такого холодного, едва прикрытого, несокрушимого, по-детски беспомощного, доходящего до нелепости, по-звериному самодовольного безразличия, как у меня— совсем уж странного ребенка, — правда, оно было единственной защитой от разрушающих нервную систему страха и сознания вины. Меня занимали лишь заботы о себе, заботы самого разнообразного свойства» [7].

Во время семейных торжеств семья Кафки устраивала маленькие театрализованные представления. Играли шуточные пьески, чьим автором и постановщиком одновременно был Франц Кафка, а актрисами — его сестры и иногда служащие.

В последние годы учебы в гимназии Кафка начал писать «детские произведения», как он позже их называл и от которых ничего не сохранилось.

Без труда сдав экзамен на аттестат зрелости по окончании гимназии, в восемнадцать лет Кафка не ощущает в себе никакого призвания и хочет избрать профессию, которая позволила  бы ему относиться к ней с безразличием. В «Письме отцу» он поясняет, что не отец  оказал влияние на его выбор, но отцовское воспитание сделало его столь безразличным в этом плане, что он спонтанно выбирает облегченный путь, ведущий его к юриспруденции. «Настоящей свободы в выборе профессий для меня не существовало, я знал: по сравнению с главным мне все будет столь же безразлично, как все предметы гимназического курса, речь, стало быть, идет о том, чтобы найти такую профессию, которая с наибольшей легкостью позволила бы мне, не слишком ущемляя тщеславие, проявлять подобное же безразличие. Значит, самое подходящее — юриспруденция» [7].

Итак, в 1901 году Франц Кафка поступил в университет, где изучал юриспунденцию и был вынужден «питаться древесной мукой, пережеванной тысячами ртов» до него. Но в конечном итоге он почти приобрел к этому вкус, настолько это показалось отвечающим его положению. От учебы и профессии он не ждал спасения: «В этом смысле я уже давно махнул на все рукой» [4].

Не испытывал интереса Кафка и к многочисленным студенческим объединениям и кружкам: философским, националистическим, политическим, литературным, и если случайно оказывался там вместе с товарищами, то не принимал участия в дискуссиях.

Это был один из наиболее бесцветных эпизодов на его жизненном пути, однако именно в университете Кафка познакомился с Максом Бродом, который стал его наиболее близким другом и впоследствии литературным душеприказчиком.

Kafka4.jpg

«Чтобы  жить,  Кафка нуждается  в  ком-то  более  сильном, более мужественном,  чем он.  В сущности, он готовится жить по доверенности. Кафка уже устроился на  обочине, в стороне от жизни или, как он  скажет позднее, в пустыне, которая граничит с Ханааном.  И более чем на  двадцать  лет именно Макс  Брод  станет "окном  на улицу",  в котором нуждается Кафка. Между ними мало сходства, но они превосходно  дополняют друг друга. Без Макса Брода имя Кафки осталось  бы  неизвестным;  кто  может  сказать,  что  без  него Кафка продолжил бы писать?» [2]

В это время Кафка отказался от жизни отшельника, почувствовал прилив физических сил, вышел в свет, научился общаться с женщинами, для него наступил период развлечений, или вечеринок. Некоторым образом понять его состояние позволяет созданное в 1904-1905 «Описание одной борьбы». Это небольшое произведение, напоминающее запечатленный на бумаге сон, изобилующее беспричинными трансформациями окружающего пространства, непоследовательностью и нелогичностью действий и диалогов, переходами от одной повествовательной линии к другой без четкой связи между ними, пронизано противоречивым, пугливым, порой самоотрицающим ощущением счастья и неизбывного страха, в том числе и перед этим счастьем. «Это свободная рапсодия, которая, не заботясь о логике, смешивает жанры и темы. Сначала есть "борьба", борьба робкого и смелого, худого и толстого, мечтателя и деятеля» [4].

Kafka5.jpg

Сюжет этого завораживающего рассказа таков: некий человек, в котором сложно не узнать автопортрет Кафки, сидит в гостях один перед стаканом бенедиктина и тарелкой с пирожными, в то время как другие, более смелые, пользуются благосклонностью женщин и хвастаются своими завоеваниями. Тут он знакомится с влюбленным молодым человеком, который рассказывает ему о своей девушке, и они вдвоем — главный герой и его новоиспеченный знакомый — отправляются в фантасмагорическую ночную прогулку. Отношение героя к восторженному молодому человеку и к происходящему вокруг постоянно меняется, как меняется и само пространство, и его содержание. Повествование перемежается намеками на воспоминания о любовных историях и иносказательными, непонятными, но интуитивно близкими и кажущимися полными смысла диалогами.

В историях любви, незримо присутствующих в рассказе, реальное и вымышленное странным образом перемешаны, кстати, как в жизни, так и в вымысле, и все это любовное прошлое, похоже, малоубедительно. В письмах Максу Броду Кафка с неестественным безразличием упоминает о некой девушке, которая переоделась в белое платье, а потом влюбилась в него — этот эпизод встречается и в рассказе. Письмо Максу Броду продолжает: «Потом была неделя, которая рассеялась в пустоте, или две, или еще больше. Потом я влюбился в одну женщину. Потом однажды в ресторане были танцы, а я туда не пошел. Потом я был меланхоличен и очень глуп, до такой степени, что готов был спотыкаться на грунтовых дорогах». Можно сказать, что туманная завеса намеренно скрывает в полуфантастике определенную зону, на которую не осмеливаются смотреть открыто [4].

Тема взаимоотношений с противоположным полом для Кафки была притягательной и в то же время запретной, однажды вонзившейся занозой, «ужасом», который он ненавидел и которого желал. «На некоторое время рана остается терпимой; она еще позволяла любовные интрижки юности. Но боль будет усиливаться с каждым годом, мало-помалу она парализует всю его жизнь» [4].

В конце «Описания одной борьбы» интроверт заставляет своего некогда смелого и восторженного собеседника, чья жизненная сила отягощена множеством глупостей, сомневаться в самом себе: тот погружает себе в руку лезвие небольшого перочинного ножа, что некоторые комментаторы интерпретируют как символическое самоубийство.

Другие произведения этого периода не сохранились.

После окончения университета, успешной сдачи докторских экзаменов и прохождения стажировки  в земельном, а затем в исправительном суде, Франц Кафка в 1908 году поступает на службу в Агентство по страхованию рабочих от несчастных  случаев.

Работа для писателя была занятием второстепенным и обременительным: в дневниках и письмах он признаётся в ненависти к своему начальнику, сослуживцам и клиентам. На первом же плане всегда была литература, «оправдывающая всё его существование». Несмотря на то, что каждый день Кафка освобождался уже после 14 часов, посвящая  послеполуденное время сну, а большую часть ночей литературной работе, он быстро разрушал свое и так не слишком крепкое здоровье.

Распорядок дня наиболее лучшим образом соответствует стремлению заниматься в свободное время литературной деятельностью, и хотя работу Кафка воспринимает как трудно переносимое мучение, взамен он получает ценную возможность контактировать с конкретикой, с повседневной реальностью, с материальными интересами, с законом, с хитростью — «необходимый противовес всяческим блужданиям литературной мечты» [4].

Отпуска Кафка проводит в «санаториях» — домах отдыха, где постояльцы укрепляют свое здоровье солнцем и свежим воздухом, или путешествуя с Максом Бродом, где периодически заводит непродолжительные, порой весьма таинственные любовные связи, проводит время на природе, интересуется также проявлениями современной жизни, в частности, авиационным праздником, и черпает вдохновение для будующих произведений.

Тем временем Макс Брод, постоянно и настойчиво побуждающий Кафку продолжать писать, установил многочисленные связи в литературной среде, в том числе с редактором Францем Блеем, австрийским публицистом из Мюнхена, в чьем журнале — «Гиперионе» — были опубликованы первые тексты Кафки.

В конце 1909 года Кафка начинает вести дневник, куда он записывает вперемешку события своей жизни, свои мысли, бесчисленные наброски рассказов, призванный стимулировать его творческий порыв, оживить слабеющее вдохновение, обратить его взгляд к действительности и придать разрозненным мыслям и переживаниям некую законченность. Однако «этот замысел терпит крах: литературное  творчество не  возрождается, а вместо  встречи  с внешним  миром  его глазам открывается  зрелище самого себя» [2], склонность к интроверсии и болезненные черты характера, такие как недовольство собой, самокопание, пониженная самооценка, усиливаются. Обостряется всегда повышенное внимание Кафки к собственному телу, многие дневниковые записи изобилуют подробными описаниями болезненных ощущений и ипохондрическими идеями. Между тем состояние здоровья действительно  ухудшается, вновь усложняются отношения с семьей: от Франца требуют помимо работы заниматься делами нового семейного предприятия — асбестовой фабрики, к чему у него абсолютно не лежит душа и что грозит не оставить никаких сил и времени на творчество, и так пребывающее в упадке. В связи с последним обстоятельством  Кафка в отчаянии даже помышляет выброситься из окна, о чем пишет Максу Броду, который предупреждает его мать.

Кафка остро ощущает, как «угасает его способность творить, расшатывается здоровье, все более ненавистными становятся семейные отношения» [4],  он безуспешно пытается найти «разрядку» в общении с женщинами и посещении борделей, но вскоре отмечает свой страх перед новыми знакомствами и полное отсутствие влечения. В дневнике и в творчестве на первый план выходит тема «холостяка» и вместе с тем — при осознании неминуемого одиночества — стремление к семейным устоям, к традиционной буржуазной тихой жизни.

В 1912 году в жизни писателя происходят два события, пробудившие его вдохновение и косвенно способствовавшие написанию таких произведений, как «Превращение» и «Приговор»: встреча с труппой странствующих еврейских актеров и знакомство с Фелицей Бауэр.

Оказавшись однажды на представлении группы комедиантов, игравших пьесы на идиш, Кафка вдруг ощутил свою принадлежность к ним, почувствовал себя наследником определенной традиции и определенной истории, впервые столкнулся с социальной средой, в которой чувствовал себя непринужденно. До этого момента «можно было говорить о Кафке, не касаясь его положения еврея» [4]. Теперь же перед писателем открылся новый мир, войти в который нет никакой возможности — настолько Кафка для него чужой. Однако память об  очаровании этого мира оказала своеобразное влияние на его творчество, по крайней мере, некоторые литературоведы склонны рассматривать притчи Кафки через призму иудаизма.

Осенью 1912 года, после прощания с труппой, Кафкой вновь овладевают тоска, одиночество и отчаяние, литературное творчество находится в упадке; в то же время в глубине сознания зреет мысль о необходимости изменения жизни, о вступлении в брак.

Встреча с Фелицей Бауэр знаменет начало наиболее жестокой драмы его жизни [2].

Прилив творческих сил, произведенный этой внезапной встречей, подпитываемый новыми смутными надеждами и зарождающимися чувствами, приводит после продолжительного литературного бесплодия к написанию в очень короткий период времени «Приговора» и «Превращения». Тогда же Кафка наудачу впускает Фелицу в свою жизнь, между ними завязывается «роман в письмах». «Но что  это была за любовь? Конечно,  ее хватало на то, чтобы полностью заполнить сознание  Кафки  и чтобы разрушить  его  жизнь.  Но кого он любил? Далекую и почти воображаемую возлюбленную, тень на горизонте. Кафка страстно любит любовь, которую он испытывает к этой тени» [2].

Kafka6.jpg

«Приговор» — одно из наиболее сильных и загадочных произведений Кафки, в котором проявляются мысли, не доверяемые им ни своим друзьям, ни даже своему дневнику. Литературное творчество открывает ему его самого и говорит о нем больше, чем он знает или хотел бы знать. Кафка смотрел на свое произведение, как на чужое творение, пытаясь истолковать символические связи между персонажами, и единственный раз за всю свою жизнь был доволен своим творением. Сюжет рассказа «Приговор» довольно прост. Коммерсант Георг Бендеман несколько лет ведет переписку со своим другом, живущим в России, однако его письма не до конца правидивы, ибо он более успешен в жизни и не хочет огорчать своего неудачливого друга. Наконец, в очередном письме он решает сообщить о своей предстоящей свадьбе, как вдруг выясняется, что отец героя, живущий с ним в одном доме и имеющий слабое здоровье, уже давно тайно ведет переписку с его другом и любит этого молодого человека больше, нежели родного сына. Обоюдная ненависть начинает разъедать их души. Сын думает об отце: «Сейчас он наклонится вперед. Хоть бы упал и разбился!» Отец говорит сыну: «… еще вернее то, что ты сущий дьявол! И потому знай: я приговариваю тебя к казни – к казни водой». После этих слов сын бежит к реке и бросается с моста в воду.

«Приговор» автобиографичен, на что указывает и сам Кафка в своей дневниковой записи от 11 февраля 1913 года: Георг — это он сам, а его невеста — это Фелица; центральной же темой рассказа является противостояние отца и сына, отчуждение между ними, потеря сыном всего, во что он верил, что ценил, на что опирался.

Через два месяца после «Приговора» Кафка пишет «Превращение» — произведение, в котором глубоко раскрыта психология персонажей и их взаимоотношений, не способное оставить читателя равнодушным, несмотря на сюжет с минимумом событий и нейтральный тон повествования.

«Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое»,  — весь сюжет рассказа заключен в его первой строке. Хотя использованное в оригинале немецкое слово «Ungeziefer» точнее переводится как «паразит», что сразу подчеркивает метафоричность данной фразы. После этого внезапного превращения главный герой — любимец семьи, за счет заработка которого она и жила,  — в один миг становится обузой, ее позором, изгоем и чудовищем, на которое не смеют даже взглянуть. «Грегор Замза - это явно Франц Кафка, превращенный своим нелюдимым характером, своей склонностью к одиночеству, своей неотвязной мыслью о писании в некое подобие монстра; он последовательно отрезан от работы, семьи, встреч с другими людьми, заперт в комнате, куда никто не осмеливается ступить ногой и которую постепенно освобождают от мебели, непонятый, презираемый, отвратительный объект в глазах всех» [4]. Однако, Грегор и в обличьи насекомого остается самим собой, настоящее же превращение происходит с его родителями и сестрой: любящие и заботливые родственники, они тотчас отрекаются от Грегора, как только он становится бесполезным. Рассказ дает возможность задуматься над сутью любви родных, над одиночеством человека — даже в кругу семьи; вообще мотив отчуждения и непонимания между родственниками, наиболее ярко проявившийся в «Превращении» — один из главных в творчестве Кафки.

Kafka7.jpg

Также в 1913 году Кафка пишет рассказ «Кочегар», позже ставший первой главой романа «Америка» («Пропавший без вести»), который, как и два последующих, не был окончен.

Между тем при помощи Макса Брода в печать поступает первый сборник коротких рассказов Кафки — «Созерцание». По этому поводу сам писатель как-то заметил, но не с огорчением, а с лукавой улыбкой: «Одиннадцать книг было продано у Андре. Десять купил я сам. Хотел бы я знать, кто взял одиннадцатую…».

В то же время стремительно развиваются отношения Кафки с Фелицей, выражающиеся лишь в нескончаемом потоке писем. Между ними нет ничего, кроме «целой горы слов» [2]. Он всегда писал гораздо лучше, чем говорил. В присутствии людей он чувствовал себя робким и неловким, упрекал себя в дневниковых записях за нехватку коммуникабельности. В литературном творчестве он был немногословен, его стиль лаконичен и крепок. В письмах, напротив, «он неожиданно становится многословным, с наслаждением погружается в языковой поток. Молчун вдруг становится говоруном, но с какой гибкостью в изложении и с какой восхитительной ясностью!» [4]

Франц Кафка и Фелица Бауэр.jpgОднако вскоре написание писем становится страданием для  их автора и инструментом пыток  для получателя. Нескончаемые упреки и беспомощные извинения приходят на смену непродолжительному и неискреннему интересу Кафки к подробностям жизни Фелицы, о которых он расспрашивал ее в начале переписки, хотя навсегда запомнил ее такой, какой впервые увидел; ее действительный облик, движения ее души ничего не значили. Теперь же «Кафка сам целиком занимает авансцену: он описывает свой образ жизни, свои привычки. Он никогда не носит ни пальто, ни жилет, даже в самые сильные холода; спит всегда при открытом окне; никогда не меняет одежду; он не только вегетарианец, но он также отвергает табак, алкоголь, кофе, чай, шоколад; каждый день он ест в своей комнате, почти всегда в одиночестве, одну и ту же пищу. Можно подумать, что он пытается представить себя гнусным, вызвать слезы у своей несчастной возлюбленной. Что могла бы понять она, видевшая его всего лишь час или два, в этом аскетизме, в этом отказе от жизни?» [4]

После нескольких встреч 16 июня 1913 года Кафка ни с того ни с сего сделал Фелице предложение, и, несмотря на не лучший период в их отношениях, ко всеобщему недоумению, она согласилась без колебаний. Кафка осознает, что брак ему не нужен, он боится соединения, боится, что никогда больше не сможет быть один. Он настойчиво просит Фелицу все обдумать и, наконец, предлагает ей расстаться. «Мне препятствием  служит  страх,  непреодолимый страх, страх перед  возможностью быть счастливым, наслаждение и приказ мучить себя ради высшей цели», — признается писатель. Таким образом, любовь к Фелице и порожденная ею цепь парадоксальных, непоследовательных событий,  открыла его самому себе.

Впрочем, история на этом не закончилась, спустя некоторое время их противоречивые отношения возобновились, и дело даже дошло до помолвки, которая вновь была расторгнута вскоре после того, как у Кафки был диагностирован туберкулез в 1917 году.

В творчестве же Кафка переходит на новый этап: его произведения становятся менее автобиографичными, он расширяет свой взгляд, отныне он размышляет и спрашивает, он оставляет анекдот и переходит к некоторой патетической абстракции, которая станет теперь его манерой.

Когда Кафка приступил к работе над романом «Процесс», разразилась Первая мирвая война. Впрочем, писателя она оставила совершенно равнодушным — в дневнике он уделяет ей мало внимания. Вместо того чтобы участвовать во всеобщем энтузиазме, он еще больше замыкается в себе: «Я разбит, а не окреп. Пустой сосуд, еще целый, но уже погребенный под осколками, или уже осколок, но все еще под гнетом целого. Полон лжи, ненависти и зависти. Полон бездарности, глупости, тупости. Полон лени, слабости и беззащитности. Мне тридцать один год... Я обнаруживаю в себе только мелочность, нерешительность, зависть и ненависть к воюющим, которым я страстно желаю всех бед» [6].

Таким образом, внешняя обстановка как всегда мало повлияла на душевное состояние и тем более на творчество Кафки.

Kafka8.jpg

В «Приговоре» и в «Превращении» автобиографическое начало было ощутимо: в первом - это несостоявшееся обручение, во втором - ужас одиночества. Особая психологическая ситуация рассказчика давала себя знать. Здесь же, в «Процессе», он заменяет себя героем без лица и истории. Йозеф К., в высшей мере банальный персонаж, не являющийся интеллектуалом; у него нет привычки задавать себе вопросы о себе самом и видеть себя живущим. Его личность и смысл существования оказываются под вопросом однажды утром, когда инспекторы полиции приходят арестовать его; он перестает ощущать себя невиновным, он не находит больше смысла ни в себе, ни в мире, он живет с отчаянием, которое его примитивный разум не в состоянии подавить. Он задает вопросы окружающим, он ищет руку помощи, но ничто не останавливает ход процесса над ним вплоть до финальной казни, более гротескной, нежели трагической, столь же жалкой, как и год предшествовавшего судебного следствия.

Несомненно, безрассудная жизнь, которую вел Кафка, долгие ночи бодрствования перед чистым листом бумаги, постоянно прерываемый размышлениями сон - все это существование наизнанку должно было однажды тем или иным образом предъявить ему счет. Он никогда не был достаточно сильным, с детства страдал от мигрени, время от времени падал в обморок. Его хрупкая конституция, подчиненная малоразумному образу жизни, стала благодатной почвой для туберкулеза. Кафка первым об этом знал: «То, что я заболел, - пишет он Фелице, - меня совсем не удивило; кровотечение тоже не удивило; бессонницей и головными болями я уже много лет провоцирую большую болезнь, и испорченная кровь, естественно, хлынула наружу» [4].

Кафка находит в болезни оправдание и убежище. Ему не надо больше бороться, достаточно просто подчиниться. Нынешние врачи допускают, что причиной заболевания туберкулезом может иногда явиться "психосоматический" момент. Кафка, со своим обостренным даром предвидения, предчувствовал это: «Я болен духом, а заболевание легких лишь следствие того, что духовная болезнь вышла из берегов» [6].

1918 год, отмеченный такими событиями, как окончание Первой Мировой войны и рождение Чехословакии, вовсе выпал из творческой жизни Кафки. Он даже забросил дневник, будучи полностью погруженным в проблемы собственного здоровья.

В 1919 году жизнь Кафки разнообразилась знакомством с Юлией Вохрьщек и неудачной попыткой женитьбы.

Milena Jesenská.jpgВ 1920 году Франц Кафка познакомился с Миленой Есенской, талантливой чешской журналисткой и первой переводчицей его произведений на чешский язык. Одна из немногих, она при жизни увидела в нем гениального писателя, а он, зная чешский, сумел оценить ее литературные способности. Милена стала самой большой любовью писателя. Отвечая ему взаимностью, она тем не менее не спешила расстаться с мужем, венским банкиром, что, впрочем, нисколько ей не мешало.

В это время Кафка писал роман «Замок», где его личные перипетии получили фантастическое преломление.

Произведение это одновременно грандиозное и смутное, поскольку Кафка собрал в нем все темы, занимавшие в то время его сознание.

Все проблемы его жизни объединяются в «Замке», в этом окончательном итоге. В романе изобилуют автобиографические моменты.

Kafka9.jpg

По сюжету, землемер К. приезжает в деревню неизвестно откуда и неизвестно зачем, любой ценой пытаясь проникнуть в расположенный рядом Замок. Его управитель господин Кламм имеет какую-то мистическую власть над деревней, а также над Фридой, с которой у землемера завязывается роман. Как только устраивается их счастье, таинственный Кламм заявляет на Фриду свои таинственные права, и она безропотно ему подчиняется. Предав землемера К., она возвращается в Замок, откуда пришла.

Наименее подготовленный читатель, несомненно, узнает в отважной и великодушной Фриде черты Милены; Кламм, которого К., герой романа, однажды видит через замочную скважину курящим сигару, прежде всего Поллак, счастливый муж Милены; гостиница наверху в романе называется Herrenhof, что порой переводят то как Гостиница для господ, то как Гостиница вельмож, но Herrenhof было название кафе, которое особенно охотно посещал Поллак. А когда Фрида покидает К., чтобы следовать за Иеремией, одним из двух помощников, являющих собой воплощение отвратительной пошлости, биографический намек становится достаточно прозрачен. Выше уже отмечалось, что образ Пепи, которой посвящена последняя написанная глава, мог быть навеян Кафке воспоминаниями о Юлии Вохрьщек. В «Замке» наряду с эротическими темами можно обнаружить тему бремени труда, символизируемую здесь обязанностями школьного сторожа. Фрида и К. спят в классной комнате среди гимнастических снарядов - работа пожирает и разрушает личную жизнь. Есть здесь также и тема величия и нищеты писательского труда, воплощенная в образе Варнавы.

Роман построен вокруг этих размышлений. Кламм не только счастливый муж Фриды. В книге, где все образы имеют двойной смысл, он также могущественный начальник десятого бюро, от которого зависит судьба К., его работа, его частная жизнь. К. тоже пытается попасть к нему. Конечно, безуспешно. Но что он может делать, если не искать Кламма? Что делает Кафка каждый вечер, когда садится за свой письменный стол? Писать - значит искать Кламма, без надежды, разумеется, когда-нибудь его найти, но во что превратилась бы его жизнь, если бы не эти поиски и это ожидание?

В этом большом и загадочном романе есть целая группа персонажей - Варнава и его семья, к которым плохо относятся в деревне, они из тех, с кем не дружат. Все предупреждают К.-, если он будет их навещать, он окончательно погубит свою репутацию и свои шансы, но только с ними ему хорошо и только к ним он испытывает доверие, он пренебрегает запретами и устанавливает с ними дружеские отношения. Писатель не может сказать о них более ясно: они евреи. Мог ли Кафка в этой книге, в которой он собрал все свои наваждения и все свои выстраданные убеждения, опустить еврейскую проблему? Эта та самая семья, которая однажды отказала в новой связи эмиссару из Замка. С тех пор она опозорена и отвержена. Кафка идет дальше: он изображает двух сестер, Амалию и Ольгу, в которых почти аллегорически воплощает две тенденции иудаизма: одна, Ольга, нарушает запрет, вращается среди людей Деревни или, как явствует из романа, она каждый вечер отдается слугам, часто посещающим буфет Гостиницы господ. Другая, Амалия, замыкается в своей гордости и в своем одиночестве, она отвергает компромиссы, затворяется в целомудрии и в суровости, посвящая себя целиком уходу за престарелыми родителями. В романе не делается выбора между судьбами двух сестер: одна жертвует собой и растрачивает свою жизнь, гордость другой способна внушить страх.

«Безграничное чувство вины» - формула личного мироощущения Кафки и человеческого удела вообще. С таким чувством долго не живут. Франц Кафка умер в сорок один год от осложнений туберкулеза 3 июня 1924 года. Тело его было перевезено в Прагу и погребено 11 июня на еврейском Страшницком кладбище. Несколько лет спустя рядом с ним окажутся мать и отец.

 

Заключение

Основные свои произведения Кафка не увидел опубликованными. Это связано и с его болезненной неуверенностью в себе, и с повышенной самокритичностью, и с оторванностью от литературной среды. При жизни он оставался неизвестным писателем. «Судьба смягчила участь Франца Кафки, сделав его совершенно равнодушным к славе, - пишет Макс Брод. - Творчество было для него (как говорится в одном из его дневников) "одной из форм молитвы"... Нельзя сказать, чтобы ему не было дела до того, что думает о нем мир. Просто у него не было времени заботиться об этом».

Кстати, Кафка стал известен миру именно благодаря Максу Броду, который, вопреки воли покойного, не сжег его рукописи, а опубликовал, как позже и дневники.

Герман Гессе писал: «Мы уже теперь чувствуем, что Кафка был одиноким предтечей, что адскую бездну кризиса духа и всей жизни, в которую мы ввергнуты, он пережил до нас, выносил в себе самом и воплотил в произведениях, которые мы в состоянии понять лишь сейчас» [3].

Kafka11.jpgМагия творчества Кафки связана в том числе и с его доступной недоступностью, откровенной загадочностью, понятной непостижимостью. Мифологизация обыденного, прозрение и обозначение архетипических структур в сфере подсознательного — одна из сторон творческого поведения Кафки [1].

Примечательно, что все более широкое распространение, в том числе в кругах, далеких от литературы, получает термин „Kafkaesque“ – „кафкианский“ – прилагательное, обозначающее:

-                   нечто бессмысленное, травмирующе-нелепое, доведенное до абсурда;

-                   нечто безо всякой причины и пользы чудовищно усложненное (напр., кафкианская бюрократия);

-                   кошмарные, сюрреалистические, но интуитивно понятные ситуации, в которых человек оказывается бессильным перед лицом призрачной, но всемогущей власти, простирающейся за пределами здравого смысла [8].

 

В заключение приводим отрывок некролога, опубликованного в чешской газете Миленой Есенской, который в своей почти наивной простоте является лучшим текстом из всех, когда-либо написанных о Кафке: «Немногие знали его здесь, поскольку он шел сам своей дорогой, исполненной правды, испуганный миром. Его болезнь придала ему почти невероятную хрупкость и бескомпромиссную, почти устрашающую интеллектуальную изысканность... Он был застенчив, беспокоен, нежен и добр, но написанные им книги жестоки и болезненны. Он видел мир, наполненный незримыми демонами, рвущими и уничтожающими беззащитного человека. Он был слишком прозорлив, слишком мудр, чтобы смочь жить, слишком слаб, как бывают существа прекрасные и благородные, не способные ввязаться в битву со страхом, испытывающие непонимание, отсутствие доброты, интеллектуальную ложь, потому они знают наперед, что борьба напрасна и что побежденный противник покроет к тому же своим позором победителя.
Его книги наполнены жесткой иронией и чутким восприятием человека, видевшего мир столь ясно, что он должен был умереть, если не хотел подобно другим делать уступки и искать оправдания, даже самые благородные, в самых различных ошибках разума и подсознания.

Он был художником и человеком со столь чуткой совестью, что слышал даже там, где глухие ошибочно считали себя в безопасности» [4].

Литература

1)                 Александр Белобратов. Франц Кафка: созерцание сна

2)                 Павел Воронков. В отчаянии. Жизнь Франца Кафки

3)                 Герман Гессе. Франц Кафка (http://www.hesse.ru/books/articles/?ar=19)

4)                 Клод Давид. Франц Кафка (http://www.kafka.ru/biografy)

5)                 Алексей Зверев. Книга на завтра: Франц Кафка. Дневники

6)                 Франц Кафка. Дневники (http://www.kafka.ru/dnevniki)

7)                 Франц Кафка. Письмо отцу

8)                 http://www.kafka-online.info/ (English)